-Нет.
- Вот то-то и оно. Есть журнал «Каратэ», но это так... для больших любителей. Что странно для родины каратэ. Думаю, это связано с разными местными предрассудками и с историей. Как известно, американцы во время оккупации занятия будо запретили. Японцы, как народ законопослушный, сразу «запретились». А когда через несколько лет все снова разрешили, «запретительный синдром» остался. И, хотя многочисленные секции будо существуют, пропаганды этих национальных японских воинских искусств не ведется практически никакой.

- Романтизма им русского не хватило, у нас бы в подвалы ушли, а здесь подвалов нет.
- Ну, конечно, у нас наоборот. Японцы могут, но не хотят. Они аскетичны, они могут заниматься и в подвалах. Если их послать в подвалы, они пойдут, но кто их пошлет? Им в свое время американцы сказали, что пропаганда самурайского духа - это плохо. Они согласились и стараются больше ничего плохого не делать.

- Они до сих пор боятся?
- Скорее речь идет o скромности и желании цивилизованно представлять свою культуру в международном сообществе - без эксцессов и крайностей.

- Да еще и японское почтение к Америке...
- Хотя в самой Америке давным-давно будо все всенародно пропагандируются и практикуются, у себя японцы стараются быть скромнее. В последние десятилетия не столь блестяще они себя проявляют и на мировых чемпионатах. Да к тому же сверхмощные школы китайского ушу составляют серьезную конкуренцию.

- У нас на родине иногда говорят, что боевые искусства развиваются по трем национально-географическим путям: Европейско-американскому - как вид фитнеса, японскому - как истинные будо, и русскому - как некий особый, и, как это у нас часто бывает, трудноформулируемый путь.
- Это примерно как идея создания разных видов русского рукопашного боя, которые как грибы возникли и получили развитие на пустом месте. Ничего плохого тут нет, я думаю. Только польза. Американцы, например, не выдумали такого - «традиционного древнеамериканского рукопашного боя»!

- Они не могли, у американцев нет древности.
- Они просто не захотели, предпочитая импортные готовые школы, да и древность у них не слишком уважают, нет ее действительно. В России, конечно, настоящих традиций единоборств без оружия сохранилось маловато, но, если приложить фантазию и заимствованную технику...

- Кстати, о приложении фантазии. Александр Аркадьевич, а как вы писали «Кэмпо»?
- «Кэмпо» я писал на романтическом драйве. Я сам занимался боевыми единоборствами, мне было интересно. Консультантом я пригласил Германа Попова, у которого тренировался (это было ушу, бирманская школа Чой, ныне именующаяся Шанги). Прежде я немного занимался каратэ и дзюдо. В Японии немного занимался дзю-дзюцу, но, честно говоря, до высокого уровня мастерства так и не поднялся. Для меня кэмпо было любопытноскорее в принципе, как психофизиологический и философский феномен. У меня вообще есть некое свойство, как говорят мои японские друзья, «стремление обобщать на макроуровне».
Я же литературовед, специализировался по японской литературе. Большинство людей, работающих в подобной области, пишет дипломы по творчеству одного писателя, если не по одной книге. Я писал диплом по целому литературному течению, а впоследствии долго занимался теорией японского романтизма и становлением новой поэзии. В этом году в Санкт Петербурге, в издательстве «Гиперион» были опубликованы четыре тома моей книги «История новой японской поэзии.

- Вы из семьи филологов? Откуда такая страсть к литературе?
- Совсем наоборот. Но это непростая история. Моей сестре Веронике, ныне приме русского шансона, тоже часто задают такой вопрос. Дело в том, что родители мои никакого отношения к гуманитарным наукам не имели. Отец во время войны был боевым летчиком, потом всю жизнь занимался космосом. Мама была врачом-физиологом, дед был ближайшим учеником академика Павлова и крупным теоретиком физиологии высшей нервной деятельности.
Нас с сестрой тоже прочили по биолого-медицинской линии, но мы надежд не оправдали. У меня всегда был гуманитарный склад, я недолюливал естественные науки и думал поступать на филфак. Шел 1966 год. В результате очередной реформы школу оканчивали одновременно десятые и одиннадцатые классы. Конкурс везде удвоился. Я подал было документы на филфак, но потом перенес в ИСАА. У меня уже тогда был особый интерес к Японии, и вот почему. Мой дед, физиолог, в 30-е годы уехал на некоторое время работать в Сухумский обезьяний питомник, спасаясь от Большого террора. С началом войны он вернулся в Ленинград и всю блокаду был главным врачом Центрального госпиталя.
До этого дед был слегка знаком с академиком Конрадом, которого к тому времени арестовали, и во время блокады спас его племянницу. Потом, после освобождения Конрада, они сблизились, и знакомство продолжалось до самой смерти деда в 1969 году. Когда я учился еще в классе девятом, дед меня к Конраду повел, и я потом захаживал к нему не раз. Это не носило характера преподавания, но Конрад со мной много беседовал в просветительском плане, да и жена его тоже. Эти беседы о культуре сыграли в моей биографии немалую роль.