До XX в. слово каратэ на Окинаве писалось двумя иероглифами: кара буквально означает «Китай периода правления династии Тан», но иногда употребляется и в расширительном смысле — для передачи понятия «Великий Китай», и тэ — «рука».

Есть и другая версия, скорее всего плод измышлений позднейших теоретиков, однако о ней стоит упомянуть. В IV в. японцы завоевали крайний юг Корейского полуострова, где образовался небольшой доминион Мимана (феодальное княжество Карак), впоследствии поглощенный крупными государствами Пэкче и Силла. Название Карак и позже, после, исчезновения княжества, часто прилагалось к самой Корее и корейским товарам, которые проникали на Японские острова в изобилии и очень ценились. Считается, что слово кара, напоминающее по звучанию Карак, может быть связано с какой-то разновидностью корейского кэмпо. Но ошибочность подобного заключения очевидна. Во-первых, прилагательное карак вышло из обихода не позднее VII—VIІІ вв., когда в Японии вообще не существовало ни самурайства, ни классических бу-дзюцу. Во-вторых, сами японцы до прошлого столетия понятия не имели о слове каратэ, ибо оно зародилось на Окинаве, а ранняя история Окинавы имеет мало общего с историей Японии.

Итак, кара означало «Китай». Кто же, когда и почему заменил старый иероглиф кара на омонимичный новый — впрочем, весьма удачный — со значением «пустота», а также «небо»? Если вспомнить буддийский тезис о слиянии с Великой Пустотой, мы поймем, что автор нового термина каратэ выбрал оптимальный вариант.
Этим автором был отец современного спортивного каратэ Фунакоси Гитин, который писал в своих «Наставлениях по каратэ»:
«По традиции и сам я в прошлом пользовался иероглифом кара („Китай"). Однако из-за того, что люди путают каратэ с китайским кэмпо, а также в силу того, что окинавские воинские искусства теперь могут считаться общеяпонскими, было бы неправильно и даже в некотором смысле унизительно продолжать использовать в названии каратэ иероглиф „Китай". А потому, вопреки множеству протестов, мы отказались от старого иероглифа и заменили его на новый — „пустота". Заодно тем же путем были исправлены названия многих комплексов формальных упражнений ката, связанных с именами китайских мастеров.»

Тем не менее корни окинавского каратэ явно уходят в толщу континентального кэмпо. Мы не можем привести точные сроки указанных событий, но в «Хронике Большого острова» («Осима хикки», середина XVIII в.), принадлежащей кисти Тобэ из Тоса, со слов Сиодайра, жителя Сюри, записано: «Китайский посланник Гун Сян-цзюнь прибыл в сопровождении нескольких учеников на Окинаву, где передал местному населению традиции одного из видов кэмпо».

Фунакоси Гитин, пересказывая в своих мемуарах устные предания островитян, называет некоторые имена. К сожалению, китайские фамилии в тексте у Фунакоси даются без иероглифов, в азбучной транскрипции и в японском чтении, так что восстановить, как они звучат по-китайски, невозможно. Известно лишь, что Сакияма, Гуси и Томоёри, все трое жители Нахи, занимались кэмпо под руководством китайского военного атташе, которого они называли Асон. Мацумура и Маэдзато из Сюри вместе с Когусуку из Кумэ были учениками другого китайского офицера — Иваа Симабуку из Уэмондэн, Хига, Сэнаха, Гуси, Нанахама, Арагаки, Хигаонна и Ку-ваэ из Кунэнбоя учились у третьего китайского атташе — Вайсиндзана. Наконец, Гусукума, Канагусуку, Мацумуро, Оятомари, Ямада, Накадзато, Ямадзато и Тогути из Томари — у некоего безымянного китайца, прибывшего на Окинаву из провинции Фуцзянь.

Такое пристрастие к китайским учителям сам Фунакоси объясняет своего рода синоманией, издавна существовавшей в привилегированных кругах Окинавы и распространившейся на все — от посуды до воинских искусств. Вероятно, тут сказывалась и прямая оппозиция навязанной извне японской культуре, которая формально считалась господствующей.